всем выпить за начало отдыха.
- Это Томка, - пояснила бледная девушка справа от меня, - бригадирша из первого гальванического.
Ни имя, ни звание мне ровным счетом ничего не сказали. Но выпить пришлось. В самом деле, не станешь же отказываться, когда это предлагают женщины. Да и как бы это выглядело: ты отказываешься, стыдливо прикрывая стакан ладонью, а куча теток шумно уговаривают тебя: «Ну немножечко! Ну последнюю!» Словом, мне пришлось выпить.
Разговор стал оживленнее. Даже черноглазая бригадирша первого гальванического больше не выскакивала из-за стола при первых же аккордах любой музыки. Черные глазки то и дело впивались в меня. Руки сноровисто разливали коньяк.
- Вообще-то я закончил педагогический, - с удивлением услышал я свой монотонный голос, - но вот, работаю здесь. Заместителем директора…
Эти слова явно вызвали одобрение женской части коллектива. Хотя, черт, какой женской части, если единственной мужской частью был я сам.
- Трудно, наверное, заместителем-то устроиться? - подала голос Елена.
- А кому сейчас легко? - в моем голосе послышались учительские нотки.
О том, что «замдиректора» стояло только в моей трудовой книжке, а на самом деле в «Полевом стане» мне было отведено скромное место «организатора массовых мероприятий в сезонный период», я умолчал. Тем не менее в высокопоставленную роль я вошел уже часа через два.
А именно часа через два я вскочил на сцену и крикнул:
- А теперь - «Таганка»! Ленька, давай! Жарь!
Женщины принялись рукоплескать.
- Тага-а-анка! - захрипел я, не дожидаясь аккомпанемента.
- Сеня, не надо, - предостерегающе пробормотал Тимирязьев. - Иди к себе в номер.
Но я не послушался, а, наоборот, соскочил со сцены, подбежал к ореховскому столику и потянул скатерть на себя. Заставленная грудой закусок, бутылок и толстых локтей работниц химпроизводства скатерть не поддалась. Я потянул сильнее. Тарелки беззвучными осенними листьями спорхнули на пол.
- Плачу за все! - крикнул я и тут же сильно преувеличил свой статус: - Как директор этого гадюшника!
После этих слов все покрылось каким-то лиловым туманом, слегка отдающим духами «Красная Москва» и «Незнакомка». Сквозь эту пелену пару раз прорвалось было перекошенное от злости лицо нашего директора Владимира Михайловича Помазкова.
Очнулся я лишь под утро, обнаружив перед своим носом желтоватые обои номера первой категории на втором этаже.
Я немедленно перевернулся на другой бок. На меня испуганно уставились чьи-то глаза, наполовину прикрытые одеялом.
- Приставать будете, - раздался дрожащий голос.
Приставать? Да я пошевелиться-то толком не мог.
- Не буду, - просипел я и понял: что-то произошло. - А что случилось?
Одеяло шевельнулось. Из-под него высунулись пухлые девичьи щеки с персиковым пушком.
- Да так. Вы песню какую-то спеть хотели, а вам не дали… Ну вот вы и побили посуду. Хотели милицию вызвать, но Тамара из гальванического сказала, что не надо…
Опять эта гальваническая Тамара.
- А здесь я как оказался?
- Очень просто. У девочек у всех двойные номера… С соседками. А я - одна. Я говорю им, он же приставать начнет. А они говорят, да он же всего на одну ночь… Утром мы, мол, его заберем.
- Ясно, - подытожил я.
Дожидаться, пока меня заберут «девочки», не хотелось. Доковыляв до двери, я обернулся.
- Звать-то вас хоть как?
- Елена…
Персиковые щеки качнулись в мою сторону. «Ох и растолстеют же эти щечки года через три-четыре», - подумал я и поспешил убраться восвояси.
В «Полевом стане» я проработал еще дня два. После чего директор уволил меня без выходного пособия. По собственному желанию. Вот именно, по его собственному.
Но связь с Еленой, по случайной странности, не оборвалась. Примерно через месяц после моего неудачного эстрадного дебюта ко мне домой ввалился Ленька Тимирязьев. (От великого садовода этот великий саксофонист отличался лишь мягким знаком в фамилии.)
- Привет, старик! - крикнул он с порога. - Пляши!
- Я уж раз сплясал, премного благодарен.
- Тебе письмо, дурилка картонная!
- Знаешь, Леня, у меня с тобой всегда одни неприятности, - пробурчал я. - Хорошо еще, в трудовик ничего не записали. А то работал бы я сейчас не учителем, а дворником.
- Ну, старик, это уж ты сам виноват. Хороший мог бы навар слупить за каникулы. А письмо и правда есть. - И Ленька достал из-за пазухи нечто, весьма смахивавшее