Тем более ТАКИМ театром. Даже этих трех недостатков вполне хватит, чтобы стремглав сбежать от подобной супруги.
Но недостатков у Катькиной подружки, вероятно, намного больше. А эти три случайно высветились при нашем мимолетном знакомстве. Продлись оно подольше, я насчитал бы не три, а тридцать три. А может, и все триста тридцать три! Хотя это отнюдь не является моей целью. Кстати, какова же, собственно говоря, моя цель?
Жениться? Это смешно. Плоды ночной беседы с лучшей институтской подругой не могут воплощаться в жизнь так примитивно и однобоко.
Флирт? Ни к чему не обязывающий романчик? Еще смешнее. Не достаточно ли романчиков? Не хватало еще гульнуть с какой-нибудь из наших школьных курортниц. Хорошо бы это выглядело - я ухаживаю за нашим завучем, престарелой истеричкой Риммой Игнатьевной.
Такое ухаживание можно себе представить лишь в том случае, если Римма Игнатьевна внезапно сляжет и наш школьный коллектив отрядит меня со связкой апельсинов справиться о температуре и давлении. Да и это может привидеться лишь в страшном сне…
В эту минуту в вагоне произошла маленькая заварушка. В раскрывшиеся двери вошел высокий брюнет в турецкой дубленке. Он был чисто выбрит. От брюнета несло дорогим одеколоном и хорошим коньяком. Пробираясь в середину вагона, плейбой слегка задел тетку в пуховых рейтузах. Помимо бесчисленных сумок тетка наперевес держала огромный синтетический ковер жутковатой расцветки.
- Мужчина! - взвизгнула она, продемонстрировав все свои сорок восемь золотых коронок. - Ты что, ослеп?! Не видишь - женщины едут!
Брюнет глянул на часы и вяло отреагировал:
- Женщины в это время еще спят.
После этих слов он уцепился за поручень и смежил усталые веки, которые, казалось, также были выбриты и благоухали одеколоном и коньяком.
Золотозубая ковроносица наверняка возмутилась этим неожиданным отпором, но ее крик был заглушен мерным перестуком колес.
Где же я видел этого брюнета? - пытался вспомнить я. Но, так и не вспомнив, вернулся к своим мыслям.
Хватит экспериментов. Надо продолжать жить размеренной холостяцкой жизнью, убаюкивающе пронеслось в моей голове.
Э-э, нет, сказал я себе. Не учтен один маленький меркантильный вопрос. Не вечно же мне прыгать как кузнечику. Когда-нибудь стукнет пятьдесят. А потом и шестьдесят, и, чем черт не шутит при такой-то жизни, все семьдесят. Глядишь, навалятся старческие комплексы, одиночество, болезни… И никто тогда уже на меня не клюнет. Кому нужен старый, бедный и больной заслуженный учитель? И что ж мне тогда прикажете, одеяло на себя зубами натягивать? Или совершать двухдневный марш-бросок до аптеки? С передышками у булочной и прачечной? Как ни крути, надо жениться.
- Станция «Красногвардейская». Конечная. Поезд дальше не идет. Просьба освободить вагоны.
- Не забывайте в поезде свои бомбы, - мрачно выговорил брюнет металлическим дикторским голосом.
Я мельком глянул на его роскошную, а-ля Элвис Пресли, шевелюру и вдруг вспомнил. Такие же волосы были у Витальки Рыбкина, моего однокашника, будущего учителя черчения. Да и морда у брюнета была Виталькина. Такая же наглая.
- Виталька! - заорал я, и мой голос заметался под низким потолком станции. - Рыбкин!
Брюнет вальяжно обернулся и принялся разглядывать меня, как диковинное насекомое. Через некоторое время он с сомнением произнес:
- Арсюшка?
- Он самый! - с готовностью подтвердил я.
- Да тебя, брат, не узнать. Постарел.
Ну вот тебе на! Услышать такое от бывшего лучшего друга. Впрочем, мы ведь мужики. Чего обижаться…
- А ты вроде как даже помолодел.
Я с горечью оглядел его дубленку. Мое зимнее пальтецо, пылившееся в шкафу в ожидании зимы, внезапно вызвало у меня приступ ярости.
- Откуда это ты в такую рань? - поинтересовался Рыбкин.
- С работы, - нехотя ответил я. - А ты?
- А я от бабы, - вздохнул мой бывший друг. - Вот, отправил жену отдыхать. Теперь развлекаюсь. До того доразвлекался, что до метро докатился, - попытался он скаламбурить и добавил: - Даже на тачку денег не хватило… А ты где ж работаешь? На заводе, что ли? В ночную?
- Да нет, в школе…
И тут Виталька захохотал. Отсмеявшись, он выдавил:
- Ну ты, старик, даешь! Позволь снять шляпу. Значит, разумное, доброе и - как его там - вечное? Что, совсем жизнь ни к черту?
«А действительно, - подумал я, - почему я до сих пор в школе? Работа эта мне не