тетя Глаша. «Дед Морозов с титьками не бывает», – сказал мой друг Вовочка. Так он испортил мне половину детства.


Собачье сердце


[15 июня 2005 г.]

Из кухни слышится ласковый бас:
– Ну, песик, ну, милочка, ну съешь еще ложечку!
Барбара, моя домработница, уговаривает Ронского поужинать. Тот воротит сытую харю, страдальчески кряхтит и перебирает лапками.
У нас такой ритуал: Ронский ест собачий корм, только если перед ним долго рассыпаются в комплиментах. При этом он с рождения глух как пень.
Недостатков у Ронского больше даже, чем у меня. Он храпит по ночам, роняет слюни на гостей; он до сих пор не усвоил, что задирать ногу на швабру – признак дурного тона.
Гладить Ронского без омерзения можно один раз в месяц – после того, как его вымоют в пэт-сервисе. В остальное время он пахнет либо моими сигаретами, либо самим собой. Не знаю, что хуже.
– Жалко, что мопсов нельзя отдать на благотворительность, – вздыхает Джош. – Тогда от него была бы польза: ты списала бы с налогов его стоимость.
Их отношения изначально не сложились: Ронский-Понский постоянно жрет Джошевы ботинки. Он считает, что они гораздо вкуснее собачьего корма.
Джош орет на него матом, но Ронскому по фиг: он все равно ничего не слышит.
– Ты ему в картинках изобрази, как ты его не любишь, – посоветовала однажды Барбара.
В результате Джош вдохновился на серию полотен под названием «Пиздец Ронскому-Понскому». По исполнению они весьма напоминают средневековые гравюры о страданиях святых: «Ронский в пасти у льва», «Усекновение главы Ронского», «Ронский после обработки кремом для удаления волос в зоне бикини».
Барбара на кухне сокрушается: бедная собачка опять ничего не покушала. А зачем ему? Он сегодня уже глодал мой банный халат – вот и наелся.


Господин мой – время


[18 июня 2005 г.]

Зашла я сегодня в универмаг – смотрю: купальники для девчонок двух-трех лет. Трусики и верх – все как положено.
И– эх! В наше время лифчик был знаком инициации. Мы мечтали обзавестись им почти так же сильно, как проколоть уши. Мы до слез спорили с родителями:
– Не пойду купаться в одних трусах! У меня – во!
«Во» пока что было скромным: так, две кочки на бескрайней равнине. Но это не имело значения: мы свято верили, что они тоже заслуживают ландшафтного декора. Мы примеряли мамины бюстгальтеры, разглядывали себя в зеркале и констатировали факт: гадкий утенок в лифчике тут же становится лебедью.
– Видала, Светка-то уже натитишник нацепила! – обсуждали мы грудастых одноклассниц.
– Да ей просто хочется, чтобы за ней пацаны бегали!
Пацаны действительно меняли нас на пышнотелых Светок и носились за ними восторженным табуном. Предложи им увидеть либо Светкин бюстгальтер, либо живого Брежнева, и они сдали бы дорогого Ильича.
Бюстгальтер был самым лучшим подарком на день рождения. Конечно, мы были рады и самошивным лифчикам: их продавали на базарах старушки-рукодельницы – ситец в цветочек, три пуговки на спине… Но поистине роскошным подарком мог стать только НАСТОЯЩИЙ МАГАЗИННЫЙ БЮСТГАЛЬТЕР – с косточками, крючками и материалом, похожим на мелкую шкурку.
Такое сокровище показывали подругам в школьных туалетах. В нем фотографировались, пять минут наслаждались порочными снимками, а потом рвали их на мелкие кусочки. Импортные лифчики надевали только по большим праздникам – на Новый год и годовщину Октября. Их «доставали по блату» и передавали по наследству. И стирали только вручную – мылом «Банное» и «Земляничное».
Но главное, для чего был нужен лифчик, – так это для свиданий. Руки кавалеров шарили по нашим спинам. «Нашел!» Юноши краснели и, запинаясь, врали про любовь. Бюстгальтер был их путеводной звездой. Он говорил о том, что секс в СССР существует и что некоторым даже удается им заняться.
Мы носили лифчики как боевое знамя, как роковую тайну, как знак судьбы и половой востребованности. А сейчас нету никакой тайны и никакой судьбы. Вся тайна стоит восемь девяносто девять и продается со скидкой в 15 процентов.


Гадалка (мемуары)


[2002 г. ]

Бывает, люди дружат на почве общей любви к искусству, или на почве ненависти к главбуху, или на почве совместного вынесения мусора… Мы же с Мелиссой дружим на почве взаимной зависти: я ей завидую из-за ее длинных ног и белокурых волос, а она мне