покой…
Я долго думала, кого бы мне осчастливить. Племянника Джоша? Фиг ему – он мне и так шесть штук должен. Сестру Лелю? Подругу Мелиссу?
На автобусной остановке сидел черный паренек с глазами побитого щенка. Я подошла.
– Какое твое самое заветное желание?
– Fuck you!
– Ну… пошли…
Не пошел, паразит. Людям не нужна моя доброта.


О доблестях, о подвигах, о славе


[30 мая 2005 г.]

Кевин позвонил в шесть утра:
– У меня для тебя новость: сегодня ты снимаешься в кино!
– В роли кого?
– В роли одной женщины. Ты идеально подойдешь.
Я насторожилась: последние два месяца Кевин снимал фильм про марсиан.
– Монстром быть не согласна.
– Да при чем тут монстры?! Тебя даже гримировать не придется. Ну, почти.
– Э-э-э…
– Как хочешь. Только потом не жалуйся, что я тебя на съемки не беру.
Съемочный павильон – провода, рельсы, куски звездолетов и будуаров…
Кевин что есть сил орал на пришельцев:
– Марсиане, нах… Вам с такими рожами не Землю завоевывать, а машины парковать! Вот ты. – Кевин подбежал к центральному уродцу. – Ты что, никогда на расстрел не ходил? Тебе сложно повстанцу по шее двинуть?!
Марсианин с ненавистью смотрел на него.
– Пусть он на тебе потренируется, – шепнула я режиссеру. – У него получится, вот увидишь!
Кевин сурово зыркнул на меня.
– Ладно, перерыв. Всех ненавижу. Уроды!
Бряцая оружием, уроды разошлись пить кофе. Костюмеры и гримеры поскакали следом – следить за доспехами и рогами.
– Какие у меня будут слова? – спросила я Кевина.
Тот устало листал сценарий.
– Никаких. Тебе надо просто полежать на столе.
– То есть?
– Ты будешь изображать павшую в боях.
– Я что, труп буду играть?!
– Ну да! Повстанцы будут целовать тебя в лоб и клясться отомстить.
– Ну как, нравится? – спросила гримерша Стелла, специалист по огнестрельным ранениям и покойникам.
Из зеркала на меня смотрела бескровная рожа с тяжелыми мешками под глазами.
– Блестяще! – сказал Кевин. – Натуральный мертвец!
– Перестань потеть!
– Я не могу! Мне жарко!
– Стелла! Попудри ее! У тебя есть что-нибудь от пота?
– Тальк для ног.
– Шутники, нах… Будем до вечера снимать – пока не закончим сцену!
Сцена хрен знает какая, дубль хрен знает какой.
Я лежу. Я не ржу. Я стараюсь не дышать.
Вот известная звезда с автоматом на плече наклоняется ко мне.
От звезды разит пивком. Звезды любят алкоголь.
И вообще теперь я знаю, кто как пахнет и что ест.
… – Это тяжелая утрата для повстанческого движения. Уходят лучшие из лучших. Наш долг – отомстить. Наш долг – не сдаваться. Наш долг – каждый день вдохновляться героическим примером…
– Снято!
Кевин подошел ко мне.
– Ну, слава богу! Лежала – загляденье. Дай я тебя хоть поцелую!
Не далась. Меня сегодня нацеловали на три года вперед.
А вообще сниматься в кино мне не понравилось… Хотя теперь у меня будут фотографии с собственных похорон – штатный фотограф все заснял. Затребую с Кевина снимочек, вставлю в рамку и повешу над камином.


Прогресс нравственности


[3 июня 2005 г.]

Не так давно по телевизору показали грудь Джанет Джексон – она выступала на сцене, и у нее слетел бюстгалтер. Вся страна развратилась на десять лет вперед. Судебные иски, возмущенные звонки… Такая беда случилась, что просто не спастись.
Каждый пуританин в отдельности не видит в голой груди ничего зазорного – у кого своя есть, у кого – женина. Но стоит им собраться вместе, и все – титькам бой. Причем никто не борется за то, чтобы грудь не показывали лично ему: он-то сам как-нибудь удержится от грехопадения. Этим борцам всегда хочется, чтобы не смотрели другие.
Цензура (хоть по поводу груди, хоть по поводу политики) – это завуалированная мания величия: я огражу вас, убогих, от беды.
Вон в Северной Корее есть только внутренний Интернет. И только один телеканал. Информация проходит жесточайшую проверку на соответствие идеям Чучхэ.
Вводить цензуру в стране – это в открытую признать свой народ дураком, который не в состоянии отличить хорошее от плохого. Если мы уверены в собственной правоте, то какой смысл скрывать от ближних неправильную точку зрения? Ведь любой здравомыслящий человек сможет разобраться, кто прав, а кто нет.
Правитель, устанавливающий